Деттетор Пантенн
В детстве я был болезненным, угрюмым и хилым мальчиком, прикованным к постели. Большой мир являлся мне главным образом сквозь окна моей комнаты в обширной усадьбе моей семьи, где я чувствовал себя в относительной безопасности. Яркие вспышки разноцветного света, врывающиеся в комнату через большие окна, лишь усиливали тревожность и ужас перед внешним миром, которые я, лежа в постели, столь старательно пестовал. От материального мира, ставшего юдолью страха и напряженности для моего ослабленного тела, я сбежал к спокойствию мира книг и рукописей и погрузился в самые непостижимые тайны Нирна.
Я проживал за других множество жизней, познав при этом множество вещей, но одна особенная легенда о Красном Орле, короле предельцев, очень твердо засела в моей голове. Хотя я был отпрыском семейства гордых бретонцев, но в мозгу зрела мысль о связи между мной и этим королем Предела, Фаоланом. И с этой ложью, захватившей мою душу, я обратился к темным искусствам, пожелав найти способ возродить к жизни Красного Орла, который дал клятву вернуться. И он моими стараниями правил бы Пределом, сжимая пламенный меч в одной руке и опираясь другой на меня, своего доверенного и обожаемого визиря.
Когда я вырос, мои болезни прошли, и хотя я остался слаб физически, но больше не был прикован к постели. Щедротами семьи я получил возможность постепенно расширять свои исследования. К моим необычным наклонностям отнеслись снисходительно по причинам моего социального положения и почти полной изоляции в юности.
Исследования неизбежно привели меня к даэдра. По ночам, в темноте, спрятавшись в глубине нашего семейного дома, я проводил древние ритуалы на незнакомых языках, призывал злых демонов и ловил их души, а потом засыпал их вопросами. Часто они игнорировали мою настойчивость, обещая мне великую силу или богатства, если только я освобожу их от магических уз. Несмотря на слабость плоти, разум мой был крепок и я сопротивлялся их медовым речам, пока в конце концов они не понимали, что единственный путь к свободе лежит через покорность.
Снова и снова я проигрывал этот сценарий и собирал по кусочкам желанную информацию, но этого было недостаточно. Постепенно их ядовитые посулы принесли свои плоды, и я убедил себя, что смог бы перехитрить эти проклятые Обливионом души. Именно моя собственная гордыня заставила меня поверить, что я могу принимать их дары и при этом держать все под контролем.
Как наивен я был тогда, и как неумолима правда, которая мне известна ныне. Страх перед внешним миром вернулся ко мне в десятикратном размере, и я снова нашел утешение, уединившись в усадьбе своих предков. Хотя я лихорадочно ищу выход, но в глубине сердца знаю, что его не будет. Тьма, живущая в корнях Нирна, показавшись один раз, никуда не денется.
by Dettethor Pantenne
As a child, I was sickly and morose, a feeble stripling confined to a bed. The greater world came to me primarily through the windows of my room, high in the relative safety of my family's expansive manor. The vivid flashes of light and color that entered my room via its large windows served only to heighten the anxiety and fear of the outside world I had carefully cultivated in my bed rest. With the physical world become a place of fear and tension for my weakened frame, I retreated into the solace of the written word, and plumbed the deep mysteries of Nirn.
While I lived many lives, and learned many things in this way, one particular legend, that of Red Eagle, the king of the Reachmen, lodged itself most firmly in my mind. Though I was the scion of a family of proud Bretons, I contrived a connection between myself and the King of the Reach, Faolan. With this lie embedded in my heart, I turned my studies to the dark arts, wishing to find a way to fulfill Red Eagle's oath, and return him to life. He would, by my machinations, rule The Reach, his flaming sword in one hand, and I at the other, his trusted and beloved vizier.
As I grew, my maladies passed, leaving me weak, but no longer bed-ridden, and the largesse of my family afforded me the ability to discreetly expand my research. My peculiar eccentricities were accepted due to my rank, and the near complete isolation of my youth.
Inevitably, my studies led me to the Daedra. Late at night, in the darkness, deep within my family's manor, I would conduct ancient rituals in unfamiliar tongues, raising the foul demons and trapping them, plying them with questions. Often they would ignore my entreaties, promising me great power or wealth if only I would release them from their magical bonds. Though weak of flesh, my mind was stalwart; I resisted their honeyed words, and eventually they would accept that the only path to freedom lay in acquiescence.
Again and again, this story played out, and in fits and starts I collected the information I desired, but it was never enough. Slowly, their poisoned promises bore fruit, and I convinced myself that perhaps I could outsmart these Oblivion-cursed souls. It was my own hubris that led me to believe I could accept their gifts and yet control the terms.
How naive I was then, and how haunted I am by the truths I know now. The fear of the outside world returned tenfold, I have again taken solace in the solitude of my ancestral manse. Though I search feverishly for an escape, I know in my heart that none will rear its head. There is a darkness that lives in the roots of Nirn, and once envisaged, it can never be escaped.